В конце мая подростковая команда израильских альпинистов должна была принять участие в соревнованиях в Брюсселе. Они зарегистрировались, получили допуск и прошли подготовку к мероприятию. Затем организаторы, компания Le Camp de Base, сообщили им, что они могут участвовать, но без флага, без исполнения гимна и без указания названия их страны. Израиль отказался, и соревнования были отменены. Можно было бы сосредоточиться на самом требовании или на отмене соревнований. Но мы уже сталкивались с тем и другим в той или иной форме.
Что вызывает беспокойство, так это тон, в котором было представлено это решение. Организаторы не объявляли бойкот и не вступали в публичные споры. Было просто заявлено, что в нынешних обстоятельствах они не могут принять официальную израильскую делегацию. «Текущие обстоятельства» были представлены не как аргумент, а как описание реальности, подобно тому, как говорят, что зимой идет дождь. Как только бойкот становится обычным делом, бремя оправдания исчезает. Для отмены конкурса больше не требуется особой враждебности. Достаточно того, что защита участия в нем становится бременем, которое никто не хочет нести. Было время, когда от тех, кто призывал к бойкоту, ожидали объяснений. Сейчас бойкот все чаще воспринимается как нечто само собой разумеющееся.
Даже участие в «Евровидении» оказалось предметом споров и требовало постоянных оправданий. Внезапно оказалось, что те, кто решил пригласить израильскую делегацию и провести мероприятие по плану, должны отчитываться за свое решение. Неприятие бойкота стало необычной позицией, которую нужно было отстаивать и оправдывать. Бойкот же Израиля стал чем-то само собой разумеющимся. Сегодня для того, чтобы включить Израиль в какое-либо мероприятие, требуется смелость. С этого момента легко скатиться к одной из двух позиций. Первая утверждает, что все дело в антисемитизме: в старом кровавом навете в современной обертке, в ненависти к Израилю. Вторая утверждает, что никакого антисемитизма нет, а есть лишь реакция на действия государства.
Оба ответа слишком упрощены и не отражают гораздо более сложную реальность. Существует древняя ненависть, которая никуда не денется, что бы ни делал Израиль. Кроме того, есть вполне обоснованная критика в адрес правительства, которое раз за разом наносит дипломатический и моральный ущерб. Однако эти противоположные лагеря объединяет не позиция, а подход: стремление свести нечто большое и сложное к чему-то маленькому и простому. Такое упрощение стирает не только людей, но и саму политику. Оно исключает возможность того, что в обществе могут быть разные точки зрения, противоречия, внутренняя борьба и непрекращающиеся споры о его характере. В тот момент, когда вся страна начинает ассоциироваться с ее правительством, внутренние противники этого правительства тоже исчезают из поля зрения. Протестующие на улицах, журналисты-расследователи, ученые и организации гражданского общества перестают восприниматься как часть израильского социума. Они становятся примечаниями к картине, смысл которой уже предопределен.
Легче всего обвинять тех, кто смотрит на ситуацию со стороны. Однако дистанция между государством и его правительством стирается с обеих сторон. За рубежом Израиль отождествляют с действиями его правительства. Внутри страны есть министры, которые ведут себя так, будто победа на выборах дает им право собственности, а не управления, будто государство, его институты и даже его критики — это их собственность, с которой они могут делать все, что им заблагорассудится. Когда министр национальной безопасности Итамар Бен-Гвир распространил видео, на котором активисты «Флотилии свободы» лежат на полу в изоляторе, премьер-министр и министр иностранных дел поспешили заявить, что этот поступок не отражает ценностей Израиля. Это было красноречивое признание. Даже правительство внезапно попыталось провести границу между государством и одним из его высокопоставленных министров.
Тем не менее нельзя назначить человека, наделить его властью и центральной ролью, а затем в моменты кризиса заявлять, что он не представляет Израиль. Чем больше правительство само размывает грань между государством и экстремистскими силами внутри него, тем сложнее становится просить мир различать Израиль и его правительство. Это размывание — не рядовая ошибка, которую можно исправить пресс-релизом. Оно накапливается. С каждым днем пребывания этого правительства у власти оно становится все более весомым в глазах мира.
Утверждение о том, что Израиль — это не его правительство, — это не лозунг. В Израиле есть Верховный суд, который по-прежнему выносит решения против тех, кто находится у власти, пресса, которая их разоблачает, университеты, оппозиция и улицы, полные граждан, которые громко выражают свое несогласие. Все это — Израиль, не меньше, чем коалиция. И все же в демократии избранное правительство представляет всех, включая тех, кто за него не голосовал. Вот что означает представительство, и от этого не убежишь, сказав: «Оно меня не представляет».
В то же время представительство — это не право собственности. Правительство говорит от имени государства, но оно не владеет государством, и сложность ситуации в Израиле не исчезает только потому, что от его имени выступает один человек. Если мы не позволим миру отождествлять Израиль с его правительством, одного отказа будет недостаточно. Именно потому, что правительство представляет нас, мы не можем требовать, чтобы другие игнорировали его и искали какой-то «другой» Израиль, скрытый за ним. Такое требование возлагает на других ответственность, которая принадлежит нам. Доказать, что Израиль — это не правительство Бен-Гвира, можно не извинениями и не изощренной публичной дипломатией. Единственный способ — сменить правительство путем выборов. Не в качестве уступки внешнему давлению, а в качестве внутреннего отказа прогнуться. Чтобы даже на скалодроме в Брюсселе Израиль не выглядел как монолитное целое. В этом, по сути, и заключается смысл демократии: не отрицать голос, который говорит от нашего имени, а взять на себя ответственность за его изменение.
Times of Israel, перевод Ларисы Узвалк
